Кричать, кричать зовет изнутри.
Стучать, стучать кулаком по груди.
Бессмысленно в зеркале, сколько не смотри,
Искать, искать обломки судьбы.

Смотреть вперед и плестись устало,
Рыча, рыча на свинцовый лед.
Прошло, прошло уже лет немало
И так же, впустую, еще пройдет.

Не смог, не смог, не проси прощенья.
Себя простить - помереть пойти.
Ни дня, ни ночи без сожаления,
Зачем, зачем отпустил, пустил?!

Кричать, кричать на луну, кидаться
Привык, привык и жалеть, жалеть.
Куда как проще сдаться, сдаться,
Найти виновных, но с ними лечь.

Лежать, лежать и метать проклятья,
На серость стен, прямоту дорог...
А что осталось мне, сестры, братья?!
Бежать, бежать от себя - не в прок.

Мечтать, мечтать о другом, о главном,
Не зная как его где зовут,
И знать, и знать, что было бы славно...
И ждать, и ждать, что тебя спасут.

Та, что была со мной, - где ты теперь?
На другой полосе? если можно, вместе все…
Та, кого вел домой, недавно вроде бы…
На работе я, на охоте ты…

Нудным и скучным утром, серым и пустым вечером, даже тяжелым днем... все - один черт, не вернуть ничего, что было вчера, позавчера, и должно было случиться завтра и много лет тому вперед. Прошлое не изменить, ага, но можно, можно, забыть и решить, что это был сон, пока... Пока ты не скажешь свое звучное "Привет, чувак!"

Знать бы хотя бы где ты, с кем ты,
Тепло ли там, я на твоей планете…

В Питере сейчас можно убиться, у нас - нужно. Погода не балует, жизнь утекает сквозь пальцы, гонимая временем. Добрая грусть тебе в прок, мне - тоже, стихи пишутся медленно и вязко, как мед, как каша по утру. А где же посиделки в подъезде, где наше доброе "ничего особенно", на вопросы друзей "что делали?"... Теперь и дальше-то нету никакого "мы" на ступенях, с винстоном, с Ассаи.

Но есть другое "мы" - настоящая дружба, которой миллионпитсот лет, потому что я, ебана, так сказал и аз есьм и вообще, аминь. Есть же какая-то близость, кроме духовной и физической (обе заебали), мысленная близость, настоящая, даже не двух похожих существ, а одного, разорванного неумелыми криворукими демиургами на две части и разделенного судьбой. Есть ты, есть я, есть наше все и есть мир на двоих, который пропах сигаретами, в котором то и дело играет старый джаз, и в который мы никого не пустим, даже если захотим, потому что он тоже - мысль, разделенная на двоих.

В гости к тебе идти по парапету...

С приветом, Sister, я жду встречи.

Я стал примером маленьких детей,
Заколот агнец, на алтарь возложен.
Работа, дом, семья, как у людей,
Поют соседи, голос их восторжен.

Построил план, слежу, как дни идут.
На дачу езжу и давлюсь арбузом.
Жгут вперед по плану волокут,
Впиваясь в вырастающее пузо.

Лицо любви своей предательской забыл,
И вою на луну пора прерваться.
А сердце выбивается из сил,
Наполнить жизнью толстый труп стараться.

Хочу пуститься в странствие скорей!
Со всеми не успею я проститься,
Открыв ворота клетки серых дней.
И нужен мне не доктор, а убийца...

Пора менять формат.

Не блога. Не только блога, не просто блога, а себя. Другим что-ли становиться, более требовательным к себе, более критичным? Надо-надо... А то читаю свое, написанное буквально месяц назад, и смеюсь. Про написанное год назад и вспоминать не хочется.
Как ребенок, честное слово! А ведь мне карту вытаскивали, по-настоящему, по-взрослому... И на ней совсем другое было написано, не сопли эти с сахаром, а вполне себе достойное место в искривлении времени. Реальность, которую надо только один раз позвать... Или даже накликать.

Пора-пора...

Он смотрит на меня из зеркала. Мой тюремщик, мой пленник. Он смотрит на меня из-за моих собственных зрачков. Скованный дружбой, семьей, радостями простого мира, в котором каждый получает то, что заслуживает, и только он один может и хочет большего, но заперт. Он - раб. Вместо радостей и утешений, мы обрастаем кандалами со временем. Мы боимся делать резкие движения, отчаянно защищая от боли тех, кому дороги. Потому что мы любим их, а себя - нет. Или не так. Не достаточно сильно, чтобы сказать, что жизнь у каждого своя и глупо тратить клочок времени на подтирание чужих соплей. Мы не рискуем, боясь подставить тех, кто рядом. Это - тоже трусость, не ответственность, не путайте. Отвечать человек может только за себя. Привычка отвечать за других, не имея при этом возможности рассчитывать на них, мы вписались в круг поручительств за чужие судьбы, зачем? Чтобы травить себя правдой о несбывшемся? Чтобы съедать себя изнутри клыками прекрасных и опасных чудовищ, которыми могли стать?

Я видел ее, черную пантеру, грациозную хищницу, скачущую с грацией по толстым и извилистым ветвям деревьев. Кто она теперь? Домашняя кошечка? Вместо свежей крови - сухой корм, вместо охоты - бумажка, обвязанная ниткой... Вместо когтей - маникюр, а звериный рык стал похож на невнятное блеяние. Вот так-то. Кошек можно ласкать, кормить, любить, но ими нельзя восхищаться, когда они спускаются с ветвей на руки добросердечных хозяев. Нет больше пантеры. Не бьется больше сердце от встречи с ней, и только защимит иногда ночью, когда сравнишь, что было, и что есть.
Он смотрит на меня из зеркала и плачет от злобного бессилия. Некуда бежать, некуда. За каждым поворотом будет розовый вязкий сироп повседневного. За каждым углом встретят нежные и такие бессмысленные, пустые руки, изготовившиеся принять беззубого старика, которому минула четверть жизни. Пиздец.
Почему четыре поцелуя? - Спросите вы. Потому, что больше и не было, только эти. Четыре следа от когтей на сердце, последний удар зверя.

Некуда бежать.

Золотыми огнями на деревьях осенних
Разливаются лампы в постовых-фонарях.
Все видали они, и послушали мнений,
Тех кто бродит по парку, о любви говоря.

Фонари-постовые мне так искренне шепчут,
Что бывает иначе, что сдаваться - не грех.
Я сажусь на скамейку, я явился на встречу,
Но не слушаю мудрых и не верю в успех.

Вечер кончится скоро, скоро все поменяется,
Не останется шепчущих в тихом парке моем.
Фонари-постовые мне сквозь дым улыбаются,
Я почти засыпаю, защищенный дождем.

И лишь имя ее мне твердят на прощание,
Это тайное знание я им сам подарю.
Я не верю в конец и не верю в страдания,
Все фальшиво и ложно, сам себе говорю.

У меня есть я. Второй я, мое маленькое и сильное раздвоение личности, не похожее на меня до глубины души. Совершающее странные, удивительные поступки, резкое и понимающее, глубокое и самодостаточное раздвоение личности. Я, которым я хотел бы быть. Про него я пишу, его представляю себе на своем месте. Ему везет больше чем мне, потому что я предлагаю ему удачу. Моей фантазии хватает, чтобы поместить себя в нужную ситуацию, не легкую, не простую, не убивающую в то же время, с возможностями, которых нет у меня. Другому мне везет. Не в последнюю очередь потому, что он куда более мужественный, серьезный, умелый, мудрый и трудоспособный, чем я. Идеальный я.

У каждого человека есть идеальный он. Почему мы не можем быть теми "нами", о которых мечтаем?

Есть возможность оправдаться. Есть возможность сказать, что как только мы станем, появится еще более усовершенствованная версия нас, к которой снова нужно будет стремиться. И это правда. Человек был создан недовольным, стремящимся, ищущим.

Это полправды. Вторая половина - страшно. Это слишком для нас, мы не справимся. Мы боимся себя больше, чем всех бед и проблем, смерти, черта, вечности и революций. Мы боимся собственной тяги к переменам, к совершенству, к "настоящей человечности".  Тех, кто не боится, почти нет. Или совсем нет.

Зато, про них пишут чудесные книги.

1955-2011. R.I.P.

Оригинал взят у dgz в Как решить жилищный вопрос всего за 5 000 долларов

Ничего не получается без эмоций. Ни писать, ни петь... Какие там стихи, если даже проза выходит сухая, бессмысленная. Безрадостная. Без...

Сидя в кресле, можно сколько угодно рассуждать о настоящей природе творчества, но, по правде говоря, я, кажется, понимаю, почему великие люди долго не жили. Существовать в состоянии стресса по двенадцать часов в сутки не реально, а иначе ничего не выйдет. Даже овощи пишут лучше, чем люди, у которых все хорошо, или еще страшнее - никак. Пользуясь отвлеченными характеристиками, которые любят мудрецы-философы, я бы сказал, что это антитворческое состояние - покой. Да и многие так думают.
Художник должен был голодным, несчастным. Иначе нет от него проку никакого. Глупость одна вместо правды, банальщина вместо остроты. Скука, короче, и все тут.

Ничего-то мы не можем без пинка под зад. Человечество, ебанаврот, уникальное.

Все притворно хворают
И марают листы,
И стараются в поте
Избежать пустоты.

Нет законов и правил,
Нет приград и границ,
Только глупость и воля,
Сытых туш и возниц.

Поделились на касты,
Разрошлись, кто как мог.
Половина - по-царски,
А вторая - не в прок.

И одни так довольны,
Что лишь громко сопят,
А другие в неволе
Выживают и спят.

Настоящих живущих
Не сманить барахлом,
Их не тучи, как тучных,
И пускай, поделом.

Мы завсистливы глупо,
И поджали хвосты.
Не получится трупам
Избежать пустоты.

А они на границе,
Между злом и добром,
Окаянные птицы
С опаленным крылом.

И не ведают страха,
Их желанья просты.
Избежать бы и плахи,
Как тугой пустоты.

Им и счатье знакомо,
И смертельная грусть,
Но я, завистью полон,
Догонять их боюсь.

А догнал бы - и счастье
Увидал с высоты.
Мог бы может отчасти
Избежать пустоты.