Дождь

Майский мёд

А у нас огни горели и вина лились,
Как рубины багряных драконьих глаз,
И слипались веки в восторге, и жилки бились
На виске, и спорили - высший класс!
Жизнь играла и пела, пары клубились
И виделось первый раз,
Что саднит сейчас.

То был мир влюбленности, жалости и тоски,
Мир цветных верениц и прямых полотен.
Танцы грёз, надежды тёплые, как пшеничные колоски,
И друзей за несколько тысяч сотен.
Здесь цвёл папоротник, корнями пронизывая пески,
И был каждый смыслом,
Каждый дорог, богат и годен.

Сквозь надутые стёкла в железной трубке
Звенели искорки серых наивных глаз.
Под мостом проплывая, боцман, курящий в рубке,
Трубил по ужину, словно заметив нас.
Разметались волосы, сжались руки,
И будущее, без объяснений,
Скомкалось до "сейчас".

Кожа, гладкая, как поверхность моря при полном штиле,
Сарафан с цветами, полуулыбка, вода и лёд.
Мы сидим с подругой, смущённые этим стилем,
И вминаем в кофе майский прозрачный мёд,
А по ветру мается шлейф из памяти, белых лилий,
И грядущее, без усилий,
Нас куда-то тянет и тянет,
Плещется и зовёт.

Дождь

Пора

Он говорит ей: здравствуй, мой сосед,
Я прилетел сюда, похоже, позже всех,
Но даже в их молчаньи вижу смех,
Скрип эскалаторов играет марши.

Я избежал тех мест, где каждый сам -
Колодец, поезда не по часам,
Но верят на слово стенаньям и слезам,
И где асфальт заделывают фаршем.

А здесь бедлам, пирог пропитан элем,
Поют баллады в пабе под отелем,
Любую пядь пронизывает зелень,
Ночной фонарь бывает ночи старше,
С напитком покупаешь сам бокал,
А утром, будто вовсе не страдал,
На выставку - Малевич и Шагал,
Лишь дождь осенний нежно в реку плачет.

И только изредка, как будто из реки,
Тянутся к горлу времени клыки,
И от усталости последние рывки
Я отмахнуться силы трачу.

Он пишет ей: послушай, мой скандал,
Мои слова твой голос прочитал,
И пусть мне крылья мастерил Дедал,
Но ты, и только ты - моя удача.

Ну, вот мы здесь. От утра до утра,
Держась за руки, вычистив пера,
Готовы шагом город попирать.
Ты знаешь, милая, что это значит?

Пора.

Дождь

Гимн путешественнице

К Лондону привыкаешь, как к кофейной горечи,
Размешиваешь, вымеряешь ложку сахара.
Не важно, что за улица, и где застрял до полночи,
Паром из Гринвича, схватив замёрзший поручень,
Красный автобус через тонкие хорды Шордича,
Электричка, или такси из Клапхема.

Брусчатка лежит здесь неброская,
Церковь за каждым углом.
Эльфы ходят за кофе в Хокстон,
А в подземке с вежливой косностью
Уступают присесть, кто с тростью.
Здесь талант не приравнен к росту,
Если силы найдёшь на остов,
Можно даже построить дом.

Уезжая, не плачь. Этот город,
Как и все города, переполнен клише,
Разделён не равно на знать и ещё пажей,
И не важно, кто вежлив, кто стар и молод,
Сколько денег, у кого нет глаз и ушей,
Кого мучает страх и голод,
Все покинут его, даже лучшие из мужей.

Уезжая, мечтай-замечтайся, но не тони.
Этот шип отравлен, и в сердце уже проник,
Впитан в память яд, но вот он же - твой проводник.
Если сны и снятся, нам есть чем платить за них,
Две монеты, кофе и толстые стопки книг.
Путь не прост, но чувствуй,
Не так уж он и велик.
Старый остров и солнца рассветный блик:
Это грёзы просто, но нам есть чем платить за них.

Специально для Маши.

Дождь

Ночь Яна

"Сколько ни смотрю, ни дышу, ни трогаю осторожно, кажется мне не хватит
Твоих глаз, через раз суровых, и черных волос, раскинувшихся в кровати.
Ни о чём не думая, только вдохи ровные слушая, невозможно спать, и
В кофе рому немного, горького, кстати.

Эта ночь - не первая наша вместе, но, как и в первую, очень душно,
Окна, двери настежь, ты - раскрывшись, и словно бы безоружная,
Почему-то держишь руку мою, сжимаешь, а другой - подушку,
И такие губы и веки, что мысли кружатся.

Что мне всё это стоило по первой, даже вспомнить тошно.
Ах, ты вот как, думалось, ну и хуй с тобой тогда, хорошо же!
Докажу ещё, и сама же попросишь, полезешь вон из кожи...
А потом охладело внутри, но всё же.

Сторожим себя поровну от любых перемен, и скуки от,
Выжидаем, смотрим всё! Каждый что, совершенства ждёт?
Вам повыше, прокачанней, чтоб как Конан, втянув живот?
Так от конанов-то и выхлоп - вот.

Наплевать хотел бы, и спиться, на это б меня хватило!
Если не драмой, криками, просто признание никого бы не убедило.
Можно было и против воли взять, опротивела б, но простила,
Ты считаешь вот это силой?"

Так подумал Ян, без капли сна сидя на углу кровати,
Он не то что пьян был, и вот луна ещё, так некстати,
Вроде киснет соль внутри, шмотки в сумку бы, да сбежать, и
Пусть она за свой счёт заплатит.

А за окном все демоны, вся печаль, от которой едва спасает.
Выйдешь - в ужас. "Где она?" А пока назад, выветрится, всё в тлен истает.
Он бы кинулся, но из лучших вариантов не выбирают.
Ян ложится,
Укрывается,
Прижимается.

Дождь

Волшебные существа: Ноа Ману

Специально для В. П.

Сперва было совсем тихо и тяжело. Затем шум, пучинный, глубинный шум разрезал мучительную тяжесть толщи воды и в ушах зашипело резко, звучно. Это было, словно кто-то открыл тысячу баночек с газировкой одновременно возле его уха, а потом он резко задышал, захлёбываясь воздухом, прокашливаясь, и затеребил руками. Он выбрался из машины, которая осталась где-то на дне. Мокрыми руками Ноа старался зацепиться за первый же твёрдый предмет, которого дотянулся. Это был камень, совсем горячий для такой тёмной ночи. Он подтянулся и вывалился вперёд, со вздохом, отплёвываясь и кашляя. Спасся.

Ноа смутно помнил другую историю, когда так же тонул и чудом спасся. Тогда он даже не знал, откуда появилось столько воды, но она вся сразу объяла его и потянула куда-то, не спрашивая, не требуя своей силой даже подчинения, просто, будто бы, исполняя, что было должно. У него не сохранилось в голове ни начала, ни конца, только голос в голове шептал его фамилию. Нежный тёплый голос, такой мог бы принадлежать любящей матери, зовущей нерадивое дитя, которое нашкодило и укрывается где-то в кустах. Или женщине, с нежностью зовущей своего мужчину, уже взрослого и сильного, но поступившего неразумно, и теперь озлобленного на себя, а потому не способного к покаянию.

- Где ты, Ману? - Звал его голос. Очень хотелось тянуться, вырываться, и он выбрался тогда.

Ещё был другой случай, совсем уже давно, но куда как более чёткий в его голове. Со всей своей большой семьёй он плавал в реке, совсем у берега. Отец смастерил из больших листьев нечто вроде жилетов для детей, и привязал их удобно, чтобы не смущать движений, но свёрнутыми. Утонуть в таком одеянии было совершенно нельзя - листья были большие, мягкие и лёгкие, совсем почти невесомые, и крупные, в два роста Ноа.

Он даже замечтался, лёжа на спине, а потом оклик отца вернул его к реальности, и он увидел только смеющуюся голову в воде. Ноа испугался, он очень плохо плавал. Глубина, как и высота, всегда пугали его своей таинственной и смертельной притягательностью, так что каждый раз ему стоило усилий не прыгнуть, не нырнуть. Он заметался и закричал, а голова отца только смеялась и говорила что-то. Ноа не слышал. В истерике, стуча ногами по воде, он умолял, как ему казалось, себя спасти, а на самом деле только истошно орал. Он не вспомнил потом, чем всё закончилось, только то, что все смеялись над ним, потому что отец только присел в воде, а на самом деле метался он у самого берега, могущий даже встать на ноги, если бы попытался.

Сейчас рядом не было никого, только тёмная ночь и шум прибоя. Машина пробила изгородь и унеслась в воду, но на обрыве глубоко даже у самого берега. Смутная грёза нарисовала зонт, лежащий на соседнем сидении, которым он выбил окно. Рубашка разорвалась, но на теле не было следов порезов, слава всем богам. В налипших на кожу мокрых джинсах чувствовалась твёрдость бумажника. Там лежали все карточки, паспорт и несколько помятых и грязных долларов. Ноа ещё раз прокашлялся и встал. Не далеко от места, где он выбрался на дорогу, виднелся тёмно-коричневый пляж. На нём была небольшая постройка, что-то вроде придорожного кафе, с одиноким огоньком над входом. Ни единой машины, ни живой души. Не понятно было, как далеко он отъехал от города, прежде чем заснул. Сейчас голова была на удивление ясна, ни следа похмелья, только желудок немного покручивало от голода.

Ману, немного согнувшись, брёл по пляжу в сторону кафе. Луна пряталась за облаками большим размытым белым пятном. Тёплый ветер дул с моря, вырывая из под стоп пылинки, от разбросанных по берегу кучек подсохших водорослей пахло солью и йодом, морской глубиной. Фонарь освещал несколько метров дорожки перед давно, кажется, закрытым баром "Хьюз". Стул с разодранной и выцветшей обивкой стоял у входа. Ноа потянул было стул за собой, но испугался скрежета старого дерева и бросил его. Он уселся прямо в песок, так, чтобы стена бара прикрывала его от дороги, и смотрел на море. Вечер едва вспомнился ему. Как он упустил какое-то важное дело, бродил из кабака в кабак, стуча по стойке с местными выпивохами, как сел в машину и его чуть не стошнило под сиденье. Нужно было доехать до гостиницы, всего полчаса по шоссе вдоль побережья. Он заснул за рулём. Тяжесть долгой недели и упущенных возможностей сделала его бессильным и никчёмным. В такие дни Ноа Ману обычно говорил себе:

- Я лягу спать. Я хорошенько высплюсь и утром приведу всё в порядок. Я просто слишком устал, и не в состоянии рационально мыслить. Мне всё кажется глупым и бессмысленным, но стоит выспаться, и я всё сделаю правильно. Я всё-всё сделаю правильно.

Сейчас всё опять казалось бессмысленным. Ноа удалось заработать довольно приличную сумму денег, но он ни черта не имел понятия, куда теперь её потратить. Можно было снять квартиру поприличнее, купить ещё несколько костюмов, и, может быть, дорогую машину. Девушкам, которые случались за последние года два в его действительности, в любом случае не важно было, где он живёт и как одет. А ему что было нужно от них, этих чудесных созданий? Ноа забыл несколько имён. Ещё несколько он помнил, потому что по воспитанию своему был человек незлобный и открытый, охотно продолжал болтать с ними за чашкой кофе и водить на прогулки.

Только вот казалось ему, что они хотят его смерти. Точнее не так, они хотели по клочкам растащить его тело, и съесть его, чтобы насытиться, а остатком, кожей да костями прикрыть себя, и соорудить дома, в которых другие не увидят их голодающих глаз. Это были странные и отвратительные видения, от которых приходилось долго и настойчиво отмахиваться. Конечно, девушки были совсем не кровожадные упырихи. Почему он видел их так?

Почему Ноа видел в своих коллегах по работе железных големов, которые крошили всё, что не попадётся им под руку в пыль, и хрустели этой пылью, вдыхая жизнь из всех предметов, когда говорили о делах? Ему редко удавалось найти среди них кого-то, кто не выглядел пожирателем. Ноа не смел и не хотел отзываться о людях плохо, и про слабых и бесполезных говорил, что они стараются. Сам он даже не старался - интеллекта, данного от рождения и умноженного любознательностью, с лихвой хватало, чтобы твёрдо стоять в середине, не скатываясь вниз, и едва заметно ползти вверх. Если бы не странный вопрос "зачем?", саднящий в виске каждый вечер после заунывного дня. Если бы не вопросы в глазах людей. Если бы не чёртово зеркало.

Ноа вынул из кармана кошелёк и пересчитал наличность. Осталось денег на утренний автобус в город, и то, что он успел отложить - на карточке. Он ведь хотел уволиться вчера в пьяном угаре. Теперь дорогие джинсы и рубашка, чёрные лакированные туфли казались ему кандалами. Ноа разделся до белья и свернул свои пожитки клубочком на берегу. Он затрусил к воде и стал медленно заходить в море, глядя, как у его икр вода расходится мелкими бликами фосфоресцирующих рачков. Был август. Совсем теплые волночки бились в тёмный живот, потом в грудь, потом в лоб и, наконец, он ушёл совсем под толщу воды. Только в этот раз медленно, добровольно, почти голый, почти забывшийся. Вместо недавнего гула в ушах стояла заполняющая тишина, иногда прерываемая закатистым шелестом. Это вода поднимала со дна песок и обломки раковин, так думал Ноа Ману.

Ему не хотелось больше ругать богов и судьбу. Спать, впрочем, тоже совсем не хотелось. Наверное дело было в чудесном спасении, думал Ноа. После того, как заглянешь тьме в лицо, довольно глупо бояться каких-то нелепостей вроде годового отчёта. Нужно было полететь домой, домой к матери и отцу, извиниться за то, что давно не посещал их и даже не звонил. Нужно было купить новое красивое сари сестре и погулять с ней по городу, чтобы она могла, гордо взяв его за руку, покрасоваться. Нужно было, нужно было. Столько всего важного и материального, чтобы это сделать. Нельзя увидеть глазами нежность и любовь, преломляющие долгую разлуку в свете кухонной лампы. Нельзя сфотографировать на телефон и куда-нибудь отправить улыбку глаз. Но они точно реальнее, чем самые странные демоны, которых видел Ноа, если напивался. Под водой добрый и нежный, любящий голос его самой важной галлюцинации опять обратился к нему.

- Где ты, Ману? А где все демоны, что орут в тебе вразнобой?

Демоны ждут у входа в настоящий мир, думал Ноа Ману. В мире, где не нужно бояться себя и своего внутреннего голоса, говорящего с тобой, когда утопаешь. И потом, ведь он тонул не раз, но до настоящего момента это было не более чем игрой воображения, шуткой. А сегодня он чуть не умер по-настоящему. Только теперь ему совсем не было страшно.

Ноа выбрался из воды и оделся. В зареве рассвета он обошел бар на пляже и направился к остановке, которая была метрах в пятидесяти. Туда же, через каких-то пять минут, приполз, корячась, первый утренний автобус. Водитель, крупный, чёрный мужчина, приветливо махнул рукой своему первому пассажиру. Ноа подумал, что это очень правильно и сильно - водить автобус и быть приветливым и довольным своей судьбой. Он растянулся на сиденье. Мобильного телефона и наушников не было, так что никакой музыки. Оставалось только смотреть в окно на просыпающийся мир, и радоваться рассвету. Автобус вёз в центр большого пыльного города. Оттуда, из самого центра, с площади с большим зелёным парком, отходила электричка в сторону аэропорта. Он купил билет, переплатив, и съел в зале ожидания большой сочный сендвич с салатом и беконом - таких точно не будет дома, так что Ноа растянул это удовольствие на целых полчаса. Он воспользовался бесплатным терминалом с интернетом, чтобы написать маленькой сестре короткое сообщение: "я еду домой". В самолёте Ноа по большей части спал, не думая, без сновидений, просто выключился, когда железная птица начала набирать высоту.

Когда он вышел из аэропорта, в нос ударил запах специй и соли. Вокруг зашумел голоса, говорящие на родном и приятном языке. Это был дом, но не совсем дом. Теперь, когда он, можно сказать, родился заново... Ноа усмехнулся от того, как пафосно прозвучала эта мысль в его голове. Так вот, теперь, когда он, можно сказать, родился заново - весь мир был домом. Он отдышится, осмотреться и соберётся в кучу. Он поговорит с отцом долго и вдумчиво, обнимет мать и сестру. А потом отправится куда-то ещё, искать другие миры, и другая жизнь заструится по его жилам. Путь начинается там, где делаешь первый шаг. Путь закончится только тогда, когда закончится путник.

"Осмотрись по сторонам, - пытался сказать ему отец так давно, будто бы вовсе этого не было. - Осмотрись и пойми, что кроме тебя самого не с кем больше сражаться." Сколько лет должно было пройти, чтобы он проник в эту мудрость и принял её? Найди то, что важно тебе, Ноа Ману, найди это и держись двумя руками, не отпускай. Не заставляй мир пытаться покарать тебя за твою глупость и жадность. Не сражайся там, где победа ничего не стоит. Не зови к себе в дом тех, кто ничего не принесёт. Не бойся, иди. Просто иди.

Ману [...] единственный человек, спасённый Вишну из великого потопа. Ману обладает великим благочестием и мудростью.
Дождь

Патрик

У нас за городом сегодня выпал снег,
Не в центре, где скрипят боками кэбы,
И клубы пара поднимает в небо
От рынков с выпечкой и вышедших на бег,
Где старый Патрик просит на ночлег,
Крутя табак в бумагу узловатым пальцем,
Сидит у стенки, завернувшись в покрывальце,
Подаренное Кэтти из кафе.
Прохожим он не кажется страдальцем,
Весёлый Патрик в клетчатом шарфе.

Напротив станции пекут прекрасный хлеб,
С ванилью и изюмом, чем угодно.
Когда в сочельник разгуляется погода,
За стойку очередь от самого прохода
Между домов. На полку, ошалев,
За пряником с глазурью лезут дети,
Мамаша Смит в потрёпанном берете
Отсчитывает горсти королев.
Бумажный куль пропитывает жиром,
Через дорогу, сетуя на сырость,
Идёт мамаша Смит. С таким-то пиром,
Продержится вполне довольный миром
Бездомный Патрик, у стены осев.

Ботинки мажут по бордюру грязь,
По счастью, грязи тут не слишком много,
Ещё бы, дьявол, при таких налогах…
Так вот, спеша и тихо матерясь,
Идут на станцию замученные клерки,
Декабрь на выкате, отчёты и проверки,
Подарки, патока, покупки и примерки,
Причёски, пунш и пробки, кофе терпкий,
И только из автобуса спустясь,
Затянутый в их реку, по привычке,
Бросаешь Пату табака и спички
И две монеты фунтовых, потом
Вполоборота скажешь "С рождеством!"
И побежишь быстрей на электричку.

"Спасибо!", и за спички и за хлеб.
Улыбка жёлта, как из улья соты,
Глаза пусты, а взор лишён остроты.
Судьба - не всем подарок, Патрик слеп.

Он снег не видит, но он видит свет,
И как-то жив, улыбчив и доволен,
У местной рвани в чине, сыт и холен,
Одет в приятный, чистый ширпотреб,
Не должен банкам и не заперт в склеп,
Не зол на мир, не ноет и не болен,
И давеча приплясывал тустеп
Под лёгкий джаз, скрипящий в магнитоле
Малышки Кэтти, запершей кафе.

Дождь

Попутчик

В электричке пристал попутчик,
Взъерепенился, жуть.
За приподнятый ворот пальто,
За пятно на рубашке от авторучки,
За попытку в пути вздремнуть.

И глаза ему слишком красные,
И сапог с налипшей землёй.
Ну, претензии, в общем разные.
Им, попутчикам, не расскажешь всё,
Почему ты такой-сякой.

Он с работы в две смены тащится,
И продрог и зол,
То себе в телефон таращиться,
То вдруг надо ядом прокашляться,
Вот, меня и нашёл.

Молодежь, де, не та, безмозглая,
Всё кутят да жрут!
Он-то сам - человек серьёзный, мол,
Попрощался давно, мол, с грёзами,
Сыну пашет на институт.

А что я, я сижу и слушаю,
Не бурчу под нос.
По дороге, без белых с косами,
Сколько их, возмужавший, взрослых
По домам везёт паровоз.

Раньше как-то хотелось взвиться,
Раскричаться, затеять спор.
Но ведь жизнь же на этих лицах,
Ну, не с ними же мне бодаться,
Лучше дать им простор.

Он там, значит, в двойную смену,
Я ему - про стихи?
Едкий скрип в голове - "богема",
Проросла ему, блять, замена,
Поколение "пи"...

Вот и слушаю, даже каюсь,
Каждому свой путь.
Здесь всё просто так, да без таинства,
И пока я летать пытаюсь,
Он решил не тонуть.

Дождь

Некий план

По-ночному, по старой дорогое мчится
Красный зверь, старый скошенный в бок автобус.
Пассажирам на палубах полуспится,
Полудрём задаёт попутчикам полутонус.

Поубавив музыку в плеере со стихами,
Планы строю на минимум завтра, на всякий случай.
Повыкидывать тряпок старых, помыть стаканы,
Постирать, построить себя, как наверное лучше.

Погулять по солнечным улицам, протрезвиться,
Прикупить жилет новый, белый, немного хамский,
Повернуться лицом, приосаниться, ободриться,
Отписаться от групп бесконечных и скомкать маски.

Надо вынести нахер груду пустых коробок,
Вымыть окна в блеск, газетой сухой стирая.
Помню, мать говорила, в детстве я не был робок,
Всё бросал легко, а теперь коплю, собираю.

И побить бутылки, в пакет обернув, об угол.
Видно, путь не близкий, отчаянно размахнулся.
Что ещё хотел, вспоминается как-то туго,
Остановка вот, хорошо ещё, что проснулся.

Закурил, за угол, забросил за баки спичку,
Записал, что мог, на ходу, на обрывке пачки.
А потом, как нахлынуло, в памяти чьё-то личико.
Засмеёшь мой план-войну, моя ангел, значит... :)

Дождь

Волшебные существа: Адам

Мне не нравится ханжество религиозников. Оно так же глупо и однобоко, как непробиваемая полярная логика убеждённых и воинствующих атеистов. Одни орут, что бога нет, потому что космические корабли, видите ли, поднялись в облака, и не обнаружили там бородатого старика на золотом троне, окружённого щекастыми карапузами с крыльями. Другие восклицают, что бог, конечно, есть, и он отправит вас в ад, если вы вдруг сексом займётесь или подрочите. Я, конечно, с творцом лично не знаком и пути его не понимаю совсем, на то они и неисповедимы, но не верю, будто ему важно, что происходит у меня в спальне. Или, например, на кухонном столе. Во что я совершенно точно верю? В правильную историю. Только не спешите доставать тухлые яйца, я не только расскажу вам, какая история - правильная. Но обоснованно расскажу.

Настоящая история началась так давно, что нельзя посчитать это время, сколько не выясняй. Она была до истории вообще, до того, как кому-то вообще пришло время мерить секунды и складывать их в минуты. Эта история такая древняя, что до неё, можно сказать, не было ничего. Конечно, бог - не чудак с волшебной палочкой, и все эти трюки, вроде тверди земной и тверди небесной, заняли некоторое время. Но потом был человек. Настоящий, я имею в виду, человек, вполне себе похожий на нас с вами, только без мобильного телефона и кредитов. И ещё, конечно, женщина. Потому что человек, будь он неладен, ничегошеньки не соображал. Бродил себе такой браток по райскому саду, рвал груши и жевал, бросая, конечно, огрызки прямо на сочную зелёную траву, где их подбирали братья наши меньшие и задорно хрустели, не брезгуя кожурой и семечками. Но женщину такое положение вещей, естественно, не устраивало. Она, одним своим, по сути, появлением, как бы сигнализировала - пора собраться с мыслями, и если для этого придётся есть недоспелый жёлудь с какого-то запретного бамбука, ну что же, очень жаль. Всё начинается, конечно, с женщины.

***

Катя не то чтобы устала от вечеринки, но однообразные разговоры всегда нагоняли на неё сон. Кроме того, чем ближе к ночи, тем пьянее становились гости. Нечленораздельное блеяние белым шумом сквозило через её головку и, спутываясь с нотками приятной музыки, распылялось где-то у виска в лёгкую, саднящую боль, вполне незаметную, но способную отрастить липкие тентакли, если оставить её без внимания. Она заприметила высокого, немного нескладного молодого человека, стоящего поодаль, когда он недвусмысленно махнул ей рукой, предлагая составить компанию за чем-то, похожим на продолговатый коктельный стакан колы.

Трезвый и общительный, он представился Адамом, с наигранной неловкостью произнеся своё имя с третьей попытки. Чтож, подумала Катя, почему бы и нет. Её имя, в конце концов, было достойным залогом того, что это не будет дурацкое клише из молодёжного кино про любовь. А так - вполне себе флирт, приятное знакомство и беседа, которая имеет смысл. Вдвоём молодые люди выпили колу. Вдвоём они покинули бар, и, бредя рассеяно по узкой, мощёной камнем улочке, направились к реке. Адам оказался вполне себе расказчик, он мало, но остро шутил, умеренно пошлил и не распускал рук, пока не получил точного сигнала, что подобное поведение не табуируется, если его правильно сдобрить комплиментами.

Под разговоры про любовь и суть её, двое побрели по набережной, затем свернули на север. Безлюдные в этот час улицы бизнес-центра сменились узкими каналами, заставленными ладьями. В круглых окошках-иллюминаторах было темно, и только на одной большой барже восседал в кресле-качалке старик с большой окладистой бородой и курил большую, извилистую трубку. Он отсалютовал парочке и хрипло усмехнулся. Большая чёрная шаль, лежащая у него на коленях, оказалась толстым пушистым котом, который встал сперва на дыбы, потом потянулся и сладко зевнул в темноте. Кроме этого эпизода, не вполне важного к сути истории, но очень по-своему красиво-театрального, ничего, кажется, важного не произошло. Провожание незаметно превратилось в приглашение, но для того и созданы чудесные лондонские ночи, чтобы наслаждаться ими во всей их чарующей полноте.

***

- Я однажды украл часы у отца, - вдруг произнёс Адам. - У него были большие дорогие часы, золотые, красивые, с толстым таким браслетом. Отец хранил их у себя в комоде, в той коробке, в которой их подарили. Я украл часы и снёс их в ломбард, а деньгами расплатился с барыгой за порошок. Он был мерзкий человек, совершенно мудачья, бандитская морда.
- Барыга? - Переспросила Катя. - Он не спросил, откуда у тебя деньги?
Адам поморщился, так, словно бы у него заболел зуб. Ясное дело, неприятно было рассказывать такую историю, но от того, что на бледноватом и совершенно чистом лице появилась такая гримаса, почему-то стало ещё хуже.
- Спросил. Я ему не солгал, тогда почему-то показалось, что это было ловкое дело. Вообще, когда ты под кайфом или вот собираешься дёрнуть - весь мир такой, как в тумане. Чувствуешь очень как-то базово, или хорошо или плохо. Нет никаких градаций, нет оттенков, всё чёрное и белое. Про завтра какое-то... да что там, про следующие пару часов ничего нельзя точно сказать, только вопрос - хорошо сейчас, вот прямо сейчас, или хуёво?
Мне так хотелось впечатлить свою красотку, что обмануть старика было как-то совсем не стыдно, пока он не начал смеяться.
- Барыга? - Тупо повторила Катя.

Маленькая прикроватная лампа немного коротила, и от того свет мерцал, а тени как-бы подпрыгивали на стене. Полуукрывшись мягким серым пледом, Катя лежала и слушала глубокий, тихий голос. Он смешивался в голове с саксофоном Джерри Маллигана, завывавшим бодренько из мобильного телефона. Очень хотелось попить, но она не решалась потянуться к чашке с остывшим растворимым кофе самого помойного качества, который сейчас бы сошёл за отрезвляющее. Катя нарочно развернулась так, чтобы её гость смотрел на голую круглую грудь, на круглые плечики, на татуировку кошки, притаившуюся на боку. Он и смотрел, совсем пустыми глазами, а потом будто проснулся.

- Да, блять, барыга! - Адам отвернулся к окну. Он словно бы мысленно переваривал этот разговор и от того бесился, сжимая и разжимая кулаки в бессилии. - Он сказал, что я похож на него, понимаешь? Он сказал, что так же раздобыл свой первый капиталец. Даже слово мерзкое - капиталец. Фу...
Он замолчал не надолго, опустив голову. Держа вытянутые руки на согнутых коленях, и опустив голову, Адам выглядел так, словно бы спал от разбивающей усталости, прислонившись голой спиной к прохладному бетону стены.
- Он долго смеялся, но порошка отсыпал, - продолжил Адам. - Этот тип был совсем маленького роста, тонкий, жилистый, но сразу видно, что если захочет - уложит любого кабана. Изворотливый, как гадюка. Когда отец узнал про часы, я почти сразу всё ему рассказал, не мог удержаться и не хотел. Думал, он меня убьёт сразу, или ещё чего хуже - выставит за дверь. Но он только и потребовал, чтобы я выкупил часы. Он даже собирался мне деньги дать, и от того было ещё поганее на душе. Я метнулся продавать всё, что только мог продать, вытребовал со всех, кто был хоть немного должен, и побежал в ломбард. Успел.
- Отец тебя сразу простил, наверное, - задумчиво произнесла Катя.
- Да, он такой, совсем не умеет держать зло, - кивнул Адам. - И от этого ещё хуже.

От этого и правда только хуже. Когда собственная совесть казнит тебя со всей строгостью, очень уж хочется, чтобы за это взялся кто-то посторонний. Тогда-то можно расслабиться и простить себя чуть ли не сразу. Совсем изощрённая трусость - если повезёт, и наказание будет слишком суровое - почувствовать себя даже в определённом роде несправедливо обиженным. Тогда боль в груди сразу отпускает, проходит. Сразу спится спокойнее, и теплее.
- Перестань, - подсела поближе и съёжилась в тени крупной фигуры. - Совесть мучает не тех, кого должна бы, а только тех, у кого она есть. Ты хороший, вот тебе и плохо от этой истории.
- Папа тоже так сказал, потом. - Тихо ответил Адам. Он поднял глаза. - Ты меня прости сейчас. Мы оба знаем, пожалуй, что это всё... - Он обвёл рукой комнату, и себя, а потом её, проведя ребром ладони совсем нежно по её щеке, - это всё не надолго. Наверное даже до утра, хотя я уже сейчас вот предлагаю тебе позавтракать где-нибудь...
Катя кивнула, грустно, но с теплой улыбкой. Это была приятная ночь. Иногда такая близость, которую даёт соприкосновение голых тел, это просто повод очень хорошо и откровенно поговорить.
- Ну, вот это не надолго. Но прямо сейчас я тебя люблю, потому всё это и рассказал. А ты, если хочешь, перескажи кому угодно, да вот, хоть другу своему, который пишет истории. Мне теперь почему-то совсем не стыдно думать про этот случай.

Адам обнял её за плечи и развернул к себе; поцеловал, сперва в губы, потом в шею. Ему расхотелось говорить, а ей расхотелось слушать. Когда всё самое важное уже обнажено, так ли важно сотрясать воздух чем-то, кроме возгласов удовольствия?

***

Я чувствую этот момент так ясно, сколько бы лет не прошло и сколько бы раз я не слушал эту историю.

Женщина подаёт мужчине плод с дерева познания, он вкушает плода и осознаёт себя. Он замечает, что наг и уязвим для критики, для суда, для страха и боли. С тех пор он будет носить одежду и скрывать свои мысли. Всегда. Везде. И только перед ней он сможет разоблачиться и расслабиться, не стыдясь и не ёрничая, и говорить о себе по-настоящему.